Рассказы для детей средней группы детского сада

Рассказы для детей дошкольников 4-5 лет

Ю. Казаков «Зачем мыши хвост?»

Хотя Алеше было пять лет — он был такой умный, что я даже боялся его.

Как увидит меня, так и спросит о чем-нибудь таком, чего я не знаю.

«Угадай!» — говорит.

Я думаю, думаю и никак угадать не могу!

Так и на этот раз.

Сидел я как-то в один прекрасный летний день у раскрытого окна и читал книгу. Слышу: бежит кто-то по дорожке во весь дух. Потом слышу; лезет к подоконнику снаружи и пыхтит. Только я успел голову повернуть, как появился в окне Алеша и так хитро на меня посмотрел, что я вздрогнул и даже книгу закрыл.

«Ну, — думаю, — так и есть! Сейчас опять о чем-нибудь спросит, чего я не знаю».

Только я так подумал, вдруг Алеша как крикнет:

— А вот скажи — знаешь?

— Что? — спросил я. — Что знаю?

— А вот скажи, зачем мыши хвост, знаешь?

А я растерялся и молчу.

«В самом деле, — думаю, — зачем?» Подумал я, подумал и говорю:

— Нет, — говорю, — не знаю. А ты знаешь? Скажи!

— Хитрый какой! — закричал Алеша. — Так я тебе сразу и сказал! Сам думай!

— Да я, — говорю, — все передумал, ничего не получается.

— Ну тогда я тебе завтра скажу. А ты пока еще подумай. Я и сам три дня думал, пока догадался!

Убежал Алеша, а я стал думать.

Ну зачем, например, хвост корове? Чтобы по бокам и по спине себя стегать, разных мух и слепней отгонять.

И лошади — для того же самого.

А собаке? Ну, это всем известно — для радости и любви. Если она хвостом виляет, значит, любит тебя и радуется.

Даже обезьяне известно, зачем нужен хвост! Она хвостом за ветки дерева цепляется. Зацепится, висит вниз головой, а сама всеми четырьмя руками бананы уплетает за обе щеки.

А у мыши хвост как будто совсем даже лишний. Он и не болтается, не виляет, крючком не загибается, а просто волочится за ней, как веревочка. И если зимой она по снегу пробежит, то между следов от ее лапок как раз посередине — бороздка от хвоста. Будто маленький-маленький человечек разогнался и поехал потом на одной лыже.

Ничего я не придумал и пошел на улицу. «Спрошу, — думаю, — у какого-нибудь умного человека».

Только вышел, гляжу, идет умный человек. Человек как человек, только по лицу сразу видно, что умный.

— Так и так, — говорю, — объясните мне, зачем мыши хвост?

Засмеялся умный человек и отвечает:

— А затем, что у всех зверей есть хвост. Один только человек без хвоста, а у остальных — хвост!

Ну и обрадовался же я!

«А и в самом деле, — думаю, — у всех зверей хвосты. Даже у зайца и у медведя есть хвосты, только маленькие. И у птиц, и у рыб, и у китов — у всех. До чего же просто!» — решил я и со спокойной совестью пошел домой.

На другой день опять явился Алеша, залез из сада на подоконник и с любопытством уставился на меня.

— Ну как, угадал?

— Еще бы! — сказал я.

— Ну и зачем?

— А затем, — важно сказал я, — что ни зверь, ни птица, ни рыба...

Но Алеша больше и слушать не стал, спрыгнул на землю и закричал.

— Эх ты! — закричал он и запрыгал на одной ножке. — И не знаешь! И не знаешь! И не знаешь! А хвост ей — для кота!

— Как для кота?

— А вот как! Кот ка-а-ак на нее прыгнет! А она от него в норку — юрк! Что? Скажешь, не так?

— Значит, она в норку спрячется...

— Вот тебе и значит! Она сама уже в норке, а хвост у нее снаружи! Кот ее за хвост — цап! Попа-а-алась! Вот зачем ей хвост. А ты думал?

— Да-а, — грустно согласился я. — Вот, значит, зачем ей хвост. Бедная мышка!

— Вовсе и не бедная! — радостно крикнул в ответ Алеша. — А ты знаешь, коту зачем хвост?

— Ну? Зачем?

— Не скажу! Сам догадайся!

— Ну скажи! — стал просить я. — Пожалуйста!

— Сказать? Ну ладно, так и быть... А коту хвост — для мыши! Догадался?

— Ничего не понимаю, — сознался я.

— Эх ты! Кот как мышь ловит? Ляжет, к земле прижмется... Вот ни за что не заметишь! А хвост у него шевелится туда-сюда, туда-сюда, так и ходит! Это он для того шевелится, чтобы мышь его заметила и скорей бежать! Ну? Понял теперь?

— Здорово! — догадался наконец и я. — Значит, у мыши хвост для кота, а у кота — для мыши? Здорово!

— Еще бы! — согласился Алеша.

— Ну, ты молодец! Сам придумал?

— А кто же еще? — гордо ответил Алеша. — Я еще и не такое придумаю, нипочем не отгадаешь!

Алеша шмыгнул носом и убежал придумывать новые загадки.

В. Драгунский «Тайное становится явным»

Я услышал, как мама сказала кому-то в коридоре:

— ...Тайное всегда становится явным.

И когда она вошла в комнату, я спросил:

— Что это значит, мама: «Тайное становится явным»?

— А это значит, что, если кто поступает нечестно, все равно про него это узнают, и будет ему очень стыдно, и он понесет наказание, — сказала мама. — Понял?.. Ложись-ка спать!

Я вычистил зубы, лег спать, но не спал, а все время думал: как же так получается, что тайное становится явным? И я долго не спал, а когда проснулся, было утро, папа был уже на работе, и мы с мамой были одни. Я опять почистил зубы и стал завтракать.

Сначала я съел яйцо. Это еще терпимо, потому что я выел один желток, а белок раскромсал со скорлупой так, чтобы его не было видно. Но потом мама принесла целую тарелку манной каши.

— Ешь! — сказала мама. — Безо всяких разговоров!

Я сказал:

— Видеть не могу манную кашу!

Но мама закричала:

— Посмотри, на кого ты стал похож! Вылитый Кощей! Ешь. Ты должен поправиться.

Я сказал:

— Я ею давлюсь!..

Тогда мама села со мной рядом, обняла меня за плечи и ласково спросила:

— Хочешь, пойдем с тобой в Кремль?

Ну еще бы... Я не знаю ничего красивее Кремля. Я там был в Грановитой палате и в Оружейной, стоял возле царь-пушки и знаю, где сидел Иван Грозный. И еще там очень много интересного. Поэтому я быстро ответил маме:

— Конечно, хочу в Кремль! Даже очень.

Тогда мама улыбнулась:

— Ну вот, съешь всю кашу, и пойдем. А я пока посуду вымою. Только помни — ты должен съесть все до дна!

И мама ушла на кухню.

А я остался с кашей наедине. Я пошлепал ее ложкой. Потом посолил. Попробовал — ну невозможно есть! Тогда я подумал, что, может быть, сахару не хватает? Посыпал песку, попробовал... Еще хуже стало. Я не люблю кашу, я же говорю.

А она к тому же была очень густая. Если бы она была жидкая, тогда другое дело, я бы зажмурился и выпил ее. Тут я взял и долил в кашу кипятку. Все равно было скользко, липко и противно. Главное, когда я глотаю, у меня горло само сжимается и выталкивает эту кашу обратно. Ужасно обидно! Ведь в Кремль-то хочется! И тут я вспомнил, что у нас есть хрен. С хреном, кажется, почти все можно съесть! Я взял и вылил в кашу всю баночку, а когда немножко попробовал, у меня сразу глаза на лоб полезли и остановилось дыхание, и я, наверно, потерял сознание, потому что взял тарелку, быстро подбежал к окну и выплеснул кашу на улицу. Потом сразу вернулся и сел за стол.

В это время вошла мама. Она сразу посмотрела на тарелку и обрадовалась:

— Ну что за Дениска, что за парень- молодец! Съел всю кашу до дна! Ну, вставай, одевайся, рабочий народ, идем на прогулку в Кремль! — И она меня поцеловала.

В эту же минуту дверь открылась, и в комнату вошел милиционер. Он сказал:

— Здравствуйте! — и подошел к окну, и поглядел вниз. — А еще интеллигентный человек.

— Что вам нужно? — строго спросила мама.

— Как не стыдно! — Милиционер даже встал по стойке «смирно». — Государство предоставляет вам новое жилье, со всеми удобствами и, между прочим, с мусоропроводом, а вы выливаете разную гадость за окно!

— Не клевещите. Ничего я не выливаю!

— Ах, не выливаете?! — язвительно рассмеялся милиционер.

И, открыв дверь в коридор, крикнул:

— Пострадавший! Пожалуйте сюда!

И к нам вошел какой-то дяденька. Я как на него взглянул, так сразу понял, что в Кремль я не пойду.

На голове у этого дяденьки была шляпа. А на шляпе — наша каша. Она лежала почти в середине шляпы, в ямочке, и немножко по краям, где лента, и немножко за воротником, и на плечах, и на левой брючине. Он, как вошел, сразу стал заикаться:

— Главное, я иду фотографироваться... И вдруг такая история... Каша... мме... манная... Горячая, между прочим, сквозь шляпу и то... жжет... Как же я пошлю свое... фф... фото, когда я весь в каше?!

Тут мама посмотрела на меня, и глаза у нее стали зеленые, как крыжовник. А уж это верная примета, что мама ужасно рассердилась.

— Извините, пожалуйста, — сказала она тихо, — разрешите, я вас почищу, пройдите сюда!

И они все трое прошли в коридор.

А когда мама вернулась, мне даже страшно было на нее взглянуть. Но я себя пересилил, подошел к ней и сказал:

— Да, мама, ты вчера сказала правильно. Тайное всегда становится явным!

Мама посмотрела мне в глаза. Она смотрела долго-долго и потом спросила:

— Ты это запомнил на всю жизнь?

И я ответил:

— Да.

С. Воронин «Воинственный Жако»

Жако появился в нашей семье в прошлом году. Его привез мой друг — моряк торгового флота. Он, пожалуй, во всех странах перебывал. В прошлом году был в Африке. И как только вернулся, сразу же пришел ко мне.

— Давно я хотел тебе подарить что-нибудь необыкновенное, — сказал он, — и вот принес попугая.

С этими словами он снял с большого пакета бумагу, там оказалась клетка, а в клетке — крупная птица серого цвета с алым хвостом и большим изогнутым клювом.

— Это жако, такая порода. Очень умная птица. Научить ее говорить ничего не стоит, но я, к сожалению, не мог этим заняться: некогда было, у тебя же, надеюсь, время найдется.

Он почему-то считает, что если я писатель, то у меня уйма свободного времени. На самом же деле мне всегда не хватает времени: столько еще не написано задуманных книг. Но я промолчал, удивленно и радостно разглядывая подарок.

— Ты не бойся, это очень умная и аккуратная птица. Жако можно выпускать из клетки, он ничего не сломает и не разобьет. Жаль только, что я не научил его говорить, но, надеюсь, ты с этим легко справишься.

Мы посидели с другом, поговорили, а потом он ушел, и все мои домочадцы — мама, жена и дочь — собрались возле попугая.

— Жако, — сказала дочь попугаю. — Жако... Жако...

Попугай скосил на нее желтый зрачок и вдруг совершенно четко и громко сказал:

— Жако!

Это было удивительно. Мы засмеялись. Дочь, конечно, громче всех — ей всего шесть лет.

— Жако, — сказал еще раз попугай и отвернулся от нас: ему, наверно, не понравился наш смех, но тут же снова повернулся к нам и еще громче сказал, даже не сказал, а закричал:

— Жако, Жако, Жако, Жако, Жако, Жако!..

Он раз сто прокричал это слово, и никак его невозможно было остановить. Кричит и кричит. Даже надоел нам. И мы решили пока больше никаким словам его не обучать.

Моя мама очень любит пить чай. По нескольку раз в день ставит чайник на газовую плиту и, как только он закипит, приходит ко мне в кабинет и спрашивает:

— Чаю хочешь?

Иногда я иду, другой раз не иду, но дело не в этом, а в том, что Жако быстро подхватил мамины слова и к месту и не к месту стал спрашивать: «Чаю хочешь?» И до того это у него ловко получалось, что я отрывался от пишущей машинки и шел пить чай, думая, что это мама меня зовет, и только в столовой, не видя ни мамы, ни чайника на столе, понимал, что это меня пригласил Жако.

Ко мне часто приходят товарищи. Ну и, как всегда при встрече, спрашивают:

— Как поживаешь?

Жако и это запомнил. И не успевал еще гость раздеться, как попугай уже кричал:

— Как поживаешь?

И случалось, что мой товарищ совершенно серьезно отвечал, думая, что это я его спрашиваю:

— Да ничего живу, — и вешал пальто на вешалку.

А Жако продолжал быть внимательным и вежливым хозяином. Он спрашивал:

— Чаю хочешь?

— Ну если у тебя ничего нет другого, то можно и чаю, — отвечал мой товарищ и входил в кабинет — и прямо-таки замирал от удивления, не видя в нем людей, и поскорее шел на кухню или в столовую, разыскивая меня, потому что ему становилось даже страшно от такого разговора, который заводил с ним попугай.

Однажды пришла к нам соседка, очень серьезная тетя. Она уезжала на юг — покупаться в Черном море — и очень просила на время взять ее кота, чтобы он пожил у нас.

— С удовольствием, — сказала моя жена. — Только я не знаю, ведь у нас Жако. Как бы кот не растерзал его!

— Ну что вы! — сказала соседка и даже пожала плечами от недоумения: как это, мол, так, что моя жена не знает, какой у нее хороший кот. — Мой Вася очень воспитанный. Он ни за что не тронет вашего Жако, даже если бы это был и не попугай, а самый нежный цыпленок. Возьмите Васю, я вас очень-очень прошу...

Жена взяла.

Если бы я слышал этот разговор, я бы никогда не разрешил жене взять кота. Однажды летом я видел, как большой рыжий кот напал на молодого голубя. Он прыгнул на него из-за кустов, в то время как голубь купался в лужице дождевой воды. Кот схватил его за горло и потащил в заросли. И загрыз его там.

Я бы, конечно, никогда не допустил в квартиру кота, хоть даже и такого воспитанного, как соседкин Вася. Но я ничего не знал. Сидел и писал свою книгу.

А в это время кот стал ходить по квартире, все обнюхивать, осматривать, как все равно ревизор, несколько раз мяукнул, не то одобряя наши порядки, не то осуждая.

Так он обошел кухню, потом столовую и вошел ко мне в кабинет.

Я сидел и писал и не видал, как он вошел, а Жако спокойно прогуливался по полу, изредка приглашая меня пить чай и напоминая, что его зовут Жако, хотя я и так знал, как его зовут.

Сначала я не заметил кота, а когда увидал его, то весь похолодел от ужаса. Вася, этот воспитанный, по заверениям нашей соседки, кот, припал к полу, шевелил возбужденно кончиком хвоста, глаза у него сверкали от кровожадного желания, и весь он готов был к прыжку на беспечно гулявшего Жако. Мне сразу вспомнился тот рыжий кот, напавший на голубя, — я хотел закричать, запустить чем-нибудь увесистым в этого воспитанного Васю, как вдруг сам Жако подскочил к коту, ударил его по голове своим тяжелым изогнутым клювом и спросил:

— Чаю хочешь?

Кот, впервые в своей кошачьей жизни услышав от птицы человеческую речь, настолько был ошеломлен, что даже перестал шевелить кончиком хвоста.

А Жако еще раз ударил его клювом по голове и вежливо спросил:

— Как поживаешь?

Тут кот совершенно растерялся, заорал и, подняв шерсть дыбом, а хвост трубой, бросился под диван и не вылезал оттуда до тех пор, пока не приехала соседка.

Так что и кормить его нам приходилось под диваном.

— Ну что, не правда ли, мой Вася очень воспитанный кот? — сказала соседка, прижимая Васю к груди. — Надеюсь, он вашу птицу не тронул?

— Нет-нет, — поспешил я успокоить соседку.

— Ну вот видите, а вы... — Но что «вы», она не успела досказать.

В это время из кабинета раздался громкий голос Жако.

— Чаю хочешь?

Потом Жако выбежал к нам.

— Как поживаешь? — крикнул он.

И кот, этот воспитанный Вася, заорал и стал вырываться из рук соседки. Он даже царапал ее.

Не знаю, чем бы все это кончилось, может, он и вырвался бы и опять забился под диван, но соседка внимательно посмотрела на воинственно стоящего Жако, что-то сообразила и, даже не поблагодарив нас, быстро ушла в свою квартиру.

Летом, как всегда, мы выезжаем на дачу. Выехали и теперь. И вот однажды я сидел у окна и читал, а Жако важно прогуливался по подоконнику и посматривал в сад. К этому времени он уже много знал слов: «Папа, папа!», «Здравствуйте!», «До свидания!», «Плохая погода!», «Опять дождь», «Сегодня солнышко! Сегодня солнышко!..».

Так вот, я читал, а Жако смотрел в сад и покрикивал:

— Вот я вас! Вот я вас!

Это он кричал на кур, забравшихся в огород. И тут же раздавалось всполохнутое кудахтанье — куры бежали в разные стороны.

— До чего же умная птица! — донесся до меня восхищенный голос хозяйки из сада. — Пошли вон! Кш-ш-ш! Вот я вас!

— Вот я вас! Вот я вас! — кричал Жако.

— Вы знаете, я теперь могу быть совершенно спокойна за огород. Лучшего сторожа и не придумать, — говорила хозяйка моей жене. — Умница! Умница! Удивительная птица!

А Жако, будто эти слова его и не касались, важно прогуливался по подоконнику и зорко посматривал в сад.

— Пошли вон! Вот я вас! — закричал он однажды на клуху с цыплятами. Но клуха и не подумала уходить. Она нашла зернышко и звала к себе цыплят. Цыплята побежали к ней.

— Вот я вас! — крикнул еще раз Жако и слетел в сад, чтобы выгнать клуху с цыплятами вон.

Но тут по земле мелькнула черная тень, послышалось громкое хлопанье крыльев, и я услыхал голос Жако. Он быстро и возбужденно кричал:

— Папа! Папа! Как поживаешь? Чаю хочешь?

Я высунулся в окно и увидел насевшего на Жако коричневого коршуна. Одной лапой коршун вцепился ему в грудь, другой нацеливался в голову. Жако, прикрывая собой клуху с цыплятами, отбивался от него клювом и звал на помощь.

Не долго думая, я выскочил в окно. Коршун, увидя меня, со злым клекотом взмыл в небо.

— Разбойник! — крикнул я и бросил ему вслед подвернувшееся под руку дочкино ведерко.

— Разбойник! — крикнул Жако и, хромая, бросился ко мне. Я взял его на руки. У Жако алым был не только хвост, но и грудь. Грудь была алой от крови.

— Бедный Жако! — сказал я, бережно прижимая его к себе. — Храбрый Жако!

— Папа! Папа! Здравствуйте! До свидания! Пошли вон! Разбойник!

Дочка бежала рядом со мной и плакала от жалости к Жако. Бабушка ругала злого коршуна.

Мы обмыли Жако грудку — с нее были сорваны перья, и на теле виднелись следы когтей коршуна, — дали Жако попить, накололи орешков и поместили в клетку.

Я несколько раз подходил к нему. Жако внимательно посматривал на меня и молчал.

Мы очень боялись, как бы он не умер. Но все обошлось хорошо. Раны на его груди зажили, и уже через два дня он опять сидел на подоконнике, кричал на кур, если они забирались в огород, но на землю не спускался.

Зато Жако не пропускал ни одной летящей над огородом птицы, даже воробья. Тут Жако воинственно подскакивал и кричал:

— Разбойник! Разбойник! — и при этом громко щелкал своим сильным изогнутым клювом.

Н. Романова «Котька и птичка»

Мой рыжий маленький Котя (так зовут моего котенка) был потрясен: птичка, желтенький кенар, сидела в клетке в его доме, рядом с ним.

Дело в том, что у Коти с птичками были свои взаимоотношения, свой счет. Котя жил на девятом этаже, птички летали рядом. Казалось, протяни лапку — и птичка твоя.

Больше того: птички садились на подоконник. Котька мчался со всех ног, прыгал на окно, но ни разу ему не удавалось никого поймать.

Боясь, что Котька выпадет, я тут же закрывала окно, и Котька чувствовал, что его наказали. Еще бы: птички словно дразнили его, а он по другую сторону стекла ничего не мог с ними сделать.

И вот теперь птичка в комнате. Живая птичка сидит в клетке и смотрит на него.

Конечно, зря радовался мой Котя. Птичка была приготовлена не для него.

Клетку с птичкой поставили на шкаф. Котька еще маленький и на шкаф забраться не может. Тогда Котька делает вид, что птичка ему совсем не нужна, садится на стул и дремлет. Я выхожу из комнаты. Тем временем Котька, оставшись один, придумывает такое, чего я никак не могла предвидеть.

Открыв дверцу шкафа, Котька забирается сначала на первую полку, потом на вторую, на третью, еще немножко — и он окажется на самом верху, где стоит клетка с птичкой. Но тут я вхожу в комнату.

Нет, это невозможно — спасения от Котьки нет. Я выгоняю Котьку за дверь.

Маленького желтенького кенара я вынимаю из клетки и слушаю, как часто и беспокойно бьется его сердце.

— Хорошая птичка, — говорю я, — хорошая птичка.

Кенар трогательно и нежно смотрит на меня, словно понимает: во мне спасение.

— Хорошая птичка, милая птичка.

Я даю кенару поесть, кенар садится на жердочку и смотрит на меня.

Подумать только, я ощущаю, что птичка, маленький желтенький кенар, точно так же меня понимает, как мой Котька. Это новость для меня.

У меня в жизни было три кота, а птичек — никогда не было. И я не могла представить себе, что птичка, крохотное создание с маленькими глазками, может так разумно смотреть. Я даже как-то смущаюсь, ставлю клетку опять наверх, сажусь на диван и тихо сижу. Словно что-то я сейчас такое узнала, отчего просто так, сразу не займешься другим делом, а надо сесть и подумать...

Вскоре Котя понял, что дело не в том, что он не сможет поймать птичку, а гораздо серьезнее: в доме появилось еще одно маленькое существо, и теперь все заняты не Котей, а птичкой.

Котя ревнует, Котя страдает. И это страдание, эта ревность видны в Котькиных глазах. И в хвосте, и во всем Котьке, вдруг увядшем и поникшем.

Я утешаю Котьку, я чешу ему шею (это он особенно любит), говорю ему, что по-прежнему его люблю, но ничего не помогает, Котька перестает есть и впадает в спячку. Он спит, и спит, и спит...

Животные очень чувствительны к отношению хозяев. Особенно мой Котька, которого я набаловала, и вот результат.

Однако я не очень горюю, потому что знаю то, чего не знает Котька. А именно, что желтенький кенар проездом в моей квартире. Временно у меня остановился, на несколько дней. Едет же он к Ивану Федоровичу, который живет под Москвой в городе Железнодорожном.

Все началось с того, что однажды открылась дверь, и к Ивану Федоровичу вошли две маленькие девочки. Одна из них держала клетку с птичкой.

— Это вам, — сказали девочки.

Когда-то у Ивана Федоровича жили птицы, но это было давно. До войны.

Я про войну вспомнила, потому что никак нельзя не вспомнить про войну, если рассказываешь об Иване Федоровиче.

Много прошло времени, а у Ивана Федоровича все еще болят раны, которые он на войне получил. Ходит он с костылем. Один живет; правда, в квартире у себя он один, а в городе у него много друзей. И каждому хочется прийти к Ивану Федоровичу и сделать ему что-нибудь приятное.

Вот и девочки пришли и принесли птичку Машу.

И тогда Клуб певчих птиц, который в Москве находится (а в Москве у Ивана Федоровича тоже много друзей), подарил Ивану Федоровичу желтенького кенара, чтобы Маше было не скучно.

Так что желтенького кенара ждет канарейка Маша.

Только совсем они не похожи. Маша не желтая, как кенар, а рябая: и серая, и белая, и зеленоватая.

И вообще Маша попроще. Кенар изящный, одухотворенный, совсем особенный. Вот я и беспокоюсь, понравятся ли они друг другу? Ведь если, к примеру, самке не нравится самец, она может его и заклевать.

А мне так желтенький кенар очень нравится, даже захотелось свою птичку завести. Но с собаками, говорят, птицы еще уживаются, а с кошками — никак. Только и следи, только двери и закрывай, и все равно уследить невозможно — обязательно кошка подкараулит птичку. Ведь кошки умудряются даже клетки открывать. Так что, видно, жить мне без птиц.

Я. Сегель «Как я был обезьянкой»

Когда я был уже не очень маленький, но еще не совсем большой, когда мне было три с половиной года, папа в один прекрасный день сказал:

— Мы идем в цирк!

Ну я, конечно, тут же запрыгал и закричал что было сил:

— Ура! Ур-ра!

Мама тоже очень обрадовалась, но кричать и прыгать не стала: взрослые почему-то это делать стесняются.

Мы все очень любили цирк — и папа, и мама, и я, но в этот прекрасный день там было особенно интересно, так как в цирке выступал папин друг, знаменитый дрессировщик зверей Анатолий Анатольевич Дуров.

И его отец, и дяди, и племянники, и другие родственники — все были дрессировщиками. Они дрессировали самых разных животных, учили их самым невероятным штукам, и звери с удовольствием выступали в цирке перед зрителями, потому что все Дуровы очень любили своих питомцев, никогда не обижали их и не наказывали.

Сделает, например, заяц все как следует (а он умел бить в барабан), Дуров тут же дает ему морковку. А все зайцы, между прочим, любят морковку больше всего на свете, морковку и капусту.

Кошке Дуров давал молочко, медведю — мед, козе —-- березовые веники, а мышкам- сладкоежкам — сахар.

Вот только я не знаю, что он давал лисе, чтобы она дружила с петухом, и что он давал волку, чтобы тот не обижал козу. Так до сих пор и не знаю, а спросить об этом Дурова в детстве как-то не успел.

Но самое замечательное, чему научил Дуров своих животных, — это ездить на поезде!

Папа так много мне рассказывал об этом, что скоро мне даже стало казаться, что я сам, своими собственными глазами, видел этот удивительный поезд.

Все в этом поезде было точь-в-точь как в настоящем, только маленькое: впереди пыхтел настоящий, но маленький паровоз, а за ним по маленьким рельсам катились настоящие, но маленькие вагончики. На паровозе в костюме машиниста ехала обезьянка. Дуров научил ее высовываться в окошко и дергать за специальную веревочку — тогда паровоз громко гудел.

А когда поезд прибывал на станцию, Анатолий Анатольевич угощал машиниста сладкими орешками.

Только бедного слона не брали в поезд, потому что он был такой громадный, что не помещался ни в один вагон, и такой тяжелый, что мог раздавить всю железную дорогу.

Чтобы слон сильно не расстраивался, на него надели громадную красную фуражку и назначили начальником станции. Теперь, когда нужно было отправлять поезд, слон звонил в большой медный колокол, полосатый енот поднимал семафор, обезьянка-машинист давала гудок, паровоз дергал, и сразу из всех вагонных окон высовывались головы разных зверят.

А бедный слон только грустно махал своим печальным хоботом вслед поезду, тяжело вздыхал и очень жалел, что вырос такой большой и поэтому не может покататься вместе со всеми.

И вот мы идем в цирк!

Сегодня наконец я сам увижу эту замечательную железную дорогу!

Приходим к Дурову, а он сидит грустный- грустный и чуть не плачет.

— Толик, что с тобой? — говорит мой папа. — Что случилось?!

— Ах, Саша! — отвечает Дуров. — Яшенька заболел...

— Что вы! — удивилась моя мама и посмотрела на меня. — Он совершенно здоров!

— Нет, — грустно усмехнулся Дуров, — заболел не ваш сын Яша, а моя обезьянка Яшка, машинист нашего поезда.

— А что с ней? — спросила моя мама. — Может, животик?

— Не знаю, — вздохнул Дуров. — Она же не разговаривает и объяснить мне не может.

— Значит, железной дороги не будет? — спросил я.

Дуров только развел руками:

— Значит, не будет, без машиниста нам не обойтись.

— Жалко обезьянку, — сказал папа. — Ну что ж, Толик, до свидания. Передавай привет своему машинисту Яшке, пусть поправляется поскорее. А мы пойдем в зрительный зал садиться на свои места, а то скоро уже представление начнется.

Мне было очень жалко обезьянку и обидно, что не увижу железной дороги.

— Ты, Яшенька, не расстраивайся, — сказала мне моя мама. — Доктор посмотрит обезьянку, даст ей лекарство, и когда она будет опять здорова, мы еще раз придем к дяде Дурову.

Мы все встали, чтобы уходить, но тут знаменитый дрессировщик вдруг посмотрел на меня как-то особенно и сказал:

— Подождите, подождите! Мне, кажется, пришла в голову одна замечательная мысль! — И Дуров спросил меня: — Ты смелый мальчик?

Я на всякий случай прижался к маме и сказал еле слышно:

— Смелый...

— Кажется, мы спасены! — воскликнул Дуров и спросил меня: — Хочешь сегодня быть обезьянкой?.. То есть я хотел сказать — машинистом! Хочешь? А?

Я даже не знал, что сразу ответить, но мама мне помогла:

— Ну обезьянкой, наверное, нет, — сказала она, — а машинистом, наверное, да.

— Конечно, не обезьянкой! — рассмеялся Дуров. — Я только хочу просить вашего Яшеньку прокатиться в костюме нашего Яшки на нашем паровозе, вот и все. И не волнуйтесь, пожалуйста, ничего опасного. Хорошо?

— Не знаю, — сказала мама. — Надо спросить у мужчин. — И она спросила у папы и у меня: — Ну как, мальчики?

— Соглашайся, сынок! — сказал папа. — Другого такого случая в жизни не будет! Эх, был бы я сам поменьше ростом!..

В эту минуту мой папа был похож на слона, которого не брали в поезд.

— Ну, — Дуров ласково заглянул мне в глаза, — согласен?

— Хорошо, — сказал я еле слышно.

— Мы ничего не поняли, — сказала мама. — Говори, пожалуйста, громче.

— Ты же у нас смелый, — сказал папа.

И тогда я почти крикнул:

— Да!

Что тут началось!

Не успел я опомниться, как меня уже одевали в костюм машиниста, он пришелся на меня в самый раз — мы с обезьянкой Яшкой оказались одного роста. Железнодорожную фуражку мне нахлобучили поглубже, из-под лакированного козырька торчал только кончик моего носа.

А из зрительного зала до нас долетала музыка — там, наверное, уже началось представление.

Я очень любил цирк и тут же представил себе, как на ярко освещенный манеж (манежем называется цирковая сцена) вышел седой мужчина в черном костюме — шпрехшталмейстер — и объявил: «Первым номером нашей прогр-р-р-аммы!..» — и выпустил на манеж ловких и сильных акробатов. Они уже, наверное, ходят там сейчас по красному ковру на руках, делают разные сальто-мортале и всякие другие трюки!..

А потом там, на манеже, веселые жонглеры станут кидать и ловить сразу двадцать разноцветных шариков, а на голове у них в это время будет свистеть кипящий самовар.

Там будут кувыркаться и смешно падать в опилки смешные клоуны.

Там, на манеже, будет, наверное, и еще очень много интересного, но я всего этого теперь не увижу, потому что надо помогать Дурову, ведь только я могу заменить больную обезьянку.

Пока я так думал, из меня делали машиниста: чтобы никто не мог догадаться, что вместо обезьянки на паровозе едет нормальный мальчик, мне намазали лицо специальной коричневой краской — гримом, а на руки мне мама надела свои перчатки.

И наконец дядя Толя Дуров показал мне свой паровоз. Он был зеленый, с черной трубой, с блестящими медными фонарями и медными краниками.

— Все очень просто, — сказал Дуров. — Ничего не трогай, он сам поедет, когда нужно.

— А гудок? — спросил я.

— Молодец! — похвалил Дуров. — Гудок — это самое главное! Как дернешь за эту веревку, паровоз загудит. Понял?..

Ну конечно, я все понял, и мне очень хотелось хорошенько рассмотреть этот паровоз, но кругом было так много и другого интересного, что у меня просто сразу разбежались глаза.

А через минуту я уже совсем не жалел, что не попал на представление. Оказывается, Цирковые артисты, прежде чем выйти на манеж, раз по десять проделывают все свои трюки и фокусы здесь, за кулисами.

Зрители сидят себе спокойненько на своих местах и даже не подозревают, что в это время в цирковых коридорах — за кулисами — идет напряженная работа, подготовка к представлению: запрягают цирковых лошадей в яркие, праздничные сбруи, до блеска натирают цирковые велосипеды, фокусники готовят свои удивительные чудеса, а канатоходцы проверяют канаты.

Здесь, за кулисами, я увидел даже больше, чем мог бы увидеть, сидя на своем месте в зрительном зале.

Но тут все забегали, заволновались — начиналось выступление Анатолия Анатольевича Дурова.

— Будь молодцом! — сказал он мне. — Жду тебя на манеже!

Анатолий Анатольевич широко заулыбался, потому что к зрителям он всегда появлялся только с улыбкой, и вышел от нас на освещенный манеж. И тут же мы услышали оттуда радостные аплодисменты — это зрители здоровались со своим любимым артистом.

Ой!.. Мне становилось то холодно, то жарко, ведь через минуту должен буду выехать на паровозе и я...

Мама стояла рядом и то бледнела, то краснела — она волновалась больше всех.

— Наш сын уже, кажется, пахнет обезьянкой, — пошутила мама от волнения.

— Пустяки! — Папа тоже волновался. — Вечером отмоем все запахи. Ототрем!

И тут откуда-то издалека раздался громкий голос:

— Давайте железную дорогу!

Мне стало страшно, но я не заплакал, потому что машинисты не плачут, и мы покатились по какому-то темному коридору.

Потом какой-то веселый человек крикнул:

— Ну, Яшка, не бойся! Гуди побольше, машинист! Счастливого пути!

Я дернул за веревку, паровоз загудел, и из темного коридора мы выкатились на освещенный манеж.

Играла прекрасная музыка, зрители весело смеялись и громко хлопали: они ждали, когда появится поезд с дуровскими животными.

Мой паровоз гудел, и я даже не заметил, как перестал бояться.

Так мы проехали целых три круга, а потом Дуров тут же, при зрителях, угощал всех пассажиров: зайцу дал морковку, кошке — молочка, мышкам — сахару, а мне — сладких орешков.

* * *

...Как давно был этот прекрасный день!

Сейчас я, наверное, уже тоже похож на слона, которого нельзя пускать в маленький поезд...

С тех пор мне никогда не попадались такие вкусные орешки.

А.Н. Толстой «Фофка»

Детскую оклеили новыми обоями. Обои были очень хорошие, с пестрыми цветочками.

Но никто недосмотрел, — ни приказчик, который продавал обои, ни мама, которая их купила, ни нянька Анна, ни горничная Варя, ни кухарка Паша, словом никто, ни один человек, недосмотрел вот чего.

Маляр приклеил на самом верху, вдоль всего карниза, широкую бумажную полосу. На полосе были нарисованы пять сидящих собак и посредине их — желтый цыпленок с пум- пушкой на хвосте. Рядом опять сидящие кружком пять собачек и цыпленок. Рядом опять собачки и цыпленок с пумпушкой. И так вдоль всей комнаты под потолком сидели пять собачек и цыпленок, пять собачек и цыпленок...

Маляр наклеил полосу, слез с лестницы и сказал:

— Ну-ну!

Но сказал это так, что это было не просто «ну-ну», а что-то похуже. Да и маляр был необыкновенный маляр, до того замазанный мелом и разными красками, что трудно было разобрать — молодой он или старый, хороший он человек или плохой человек.

Маляр взял лестницу, протопал тяжелыми сапогами по коридору и пропал через черный ход, — только его и видели.

А потом и оказалось: мама никогда такой полосы с собаками и цыплятами не покупала.

Но — делать нечего. Мама пришла в детскую и сказала:

— Ну, что же, очень мило — собачки и цыпленок, — и велела детям ложиться спать.

Нас, детей, было двое у нашей мамы, я и Зина. Легли мы спать. Зина мне и говорит:

— Знаешь что? А цыпленка зовут Фофка.

Я спрашиваю:

— Как Фофка?

— А вот так, сам увидишь.

Мы долго не могли заснуть. Вдруг Зина шепчет:

— У тебя глаза открытые?

— Нет, зажмуренные.

— Ты ничего не слышишь?

Я навострил оба уха, слышу — потрескивает где-то, попискивает. Открыл в одном глазу щелку, смотрю — лампадка мигает, а по стене бегают тени, как мячики. В это время лампадка затрещала и погасла.

Зина сейчас же залезла ко мне под одеяло, закрылись мы с головой. Она и говорит:

— Фофка все масло в лампадке выпил.

Я спрашиваю:

— А шарики зачем по стене прыгали?

— Это Фофка от собак убегал; слава богу они его поймали.

Наутро проснулись мы, смотрим — лампадка совсем пустая, а наверху, в одном месте, около Фофкиного клюва — масляная капля.

Мы сейчас же все это рассказали маме, она ничему не поверила, засмеялась. Кухарка Домна засмеялась, горничная Маша засмеялась тоже, одна нянька Анна покачала головой.

Вечером Зина мне опять говорит:

— Ты видел, как нянька покачала головой?

— Видел.

— Что-то будет? Нянька не такой человек, чтобы напрасно головой качать. Ты знаешь, зачем у нас Фофка появился? В наказанье за наши с тобой шалости. Вот почему нянька головой качала. Давай-ка лучше припомним все шалости, а то будет еще хуже.

Начали мы припоминать. Припоминали, припоминали, припоминали и запутались. Я говорю:

— А помнишь, как мы на даче взяли гнилую доску и положили через ручей? Шел портной в очках, мы кричим: «Идите, пожалуйста, через доску, здесь ближе». Доска сломалась, и портной упал в воду. А потом Домна ему живот утюгом гладила, потому что он чихал.

Зина отвечает:

— Неправда, этого не было, это мы читали, это сделали Макс и Мориц.

Я говорю:

— Ни в одной книжке про такую гадкую шалость не напишут. Это мы сами сделали.

Тогда Зина села ко мне на кровать, поджала губы и сказала противным голосом:

— А я говорю: напишут, а я говорю: в книжке, а я говорю: ты по ночам рыбу ловишь.

Этого, конечно, я снести не мог. Мы сейчас же поссорились. Вдруг кто-то цапнул страшно больно меня за нос. Смотрю, и Зина за нос держится.

— Ты что? — спрашиваю Зину. И она отвечает мне шепотом:

— Фофка. Это он клюнул.

Тогда мы поняли, что нам не будет от Фофки житья.

Зина сейчас же заревела. Я подождал и тоже заревел. Пришла нянька, развела нас по постелям, сказала, что если мы не заснем сию же минуту, то Фофка отклюет нам весь нос до самой щеки.

На другой день мы забрались в коридоре за шкаф. Зина говорит:

— С Фофкой нужно прикончить.

Стали думать, как нам избавиться от Фофки. У Зины были деньги — на переводные картинки. Решили купить кнопок. Отпросились гулять и прямо побежали в магазин «Пчела». Там двое гимназистов приготовительного класса покупали картинки для наклеиванья. Целая куча этих замечательных картинок лежала на прилавке, и сама госпожа «Пчела», с подвязанной щекой, любовалась, жалея с ними расстаться. И все-таки мы спросили у госпожи «Пчелы» кнопок на все тридцать копеек.

Потом вернулись домой, подождали, когда отец и мама уйдут со двора, прокрались в кабинет, где стояла деревянная лакированная лестница от библиотеки, и притащили лестницу в детскую.

Зина взяла коробочку с кнопками, залезла на лестницу под самый потолок и сказала:

— Повторяй за мной: я с моим братом Никитой даем честное слово никогда не шалить, а если мы будем шалить, то не очень, а если даже очень будем шалить, то сами потребуем, чтобы нам не давали сладкого ни за обедом, ни за ужином, ни в четыре часа. А ты, Фофка, сгинь, чур, чур, пропади!

И когда мы сказали это оба громко в один голос, Зина приколола Фофку кнопкой к стене. И так приколола быстро и ловко, — не пикнул, ногой не дрыгнул. Всех было шестнадцать Фофок, и всех приколола кнопками Зина, а собачкам — каждой — носик помазала вареньем.

С тех пор Фофка нам больше не страшен. Хотя вчера поздно вечером на потолке началась было возня, писк и царапанье, но мы с Зиной спокойно заснули, потому что кнопки были не кое-какие кнопки, а куплены у госпожи «Пчелы».

О. Перовская «Поросята, которые не хотели обедать»

Патю называли в совхозе «свиноводкиной свиньей». Это было правильно, потому что ее хозяйка — Катя — была свиноводкой и заведовала свинарней.

Свинарня была очень хорошая. Это был большой кирпичный дом, с чисто выбеленными стенами, деревянным чистым полом, электричеством, кухней и ванной.

Жить в такой свинарне было отлично.

И заведовать ею тоже очень приятно.

Патя и свиноводка познакомились давно. Тогда свиноводка еще не была свиноводкой. Она только успела окончить среднюю школу и жила на Украине в маленьком городке.

В городке было много тихих, заросших садов.

Будущая свиноводка очень любила гулять по садам и мечтать о том, как она станет совсем взрослой и будет работать животноводом: разводить прекрасных полезных животных.

Но для этого надо было окончить особую, сельскохозяйственную школу. А потом еще нужно было выбрать, каких же именно полезных животных она будет учиться разводить.

Раз она пошла в сад. Видит: трава в саду сильно колышется. Она стала приглядываться и разглядела в траве крошечного поросенка. Он испуганно сновал между стеблей, захлебывался и приговаривал: «Уй-уй-уй-уии-и-и-и!» А это означает: «Ой, потеряла маму! Ой, к маме хочу! Ой, как плохо без мамы!»

Поросенок, видимо, метался по саду давно и успел уже очень устать.

Катя пожалела малыша. Решила взять его к себе на воспитание.

Но сделать это было не так-то легко. Патя еще тогда, при первой встрече, показала, сколько у нее сил и здоровья. Она не давалась в руки. Носилась по всему саду и неистово визжала.

Наконец и Катя и Патя — обе выбились из сил. Катя сделала последний прыжок, повалилась на траву и крепко зажала в кулаке две брыкливые задние ножки.

Хозяйка комнаты, которую нанимала Катя, выросла в деревне в старое время. Тогда крестьяне запирали свиней в темные, грязные и тесные загородки.

Загородки никогда не чистили, и свиньи прямо утопали в грязи.

И такое у людей сложилось понятие: где свиньи, там обязательно грязь.

Хозяйка увидела на руках у Кати беленькую свинку.

Она сейчас же принялась кричать:

— Зачем ты несешь в комнаты такую грязнуху? У меня дом, а не свинушник. Выбрось ее вон!

Катя тогда еще не была свиноводкой. Она не знала, как надо на это ответить. Но она не бросила Патю. Она забрала свои вещи, взяла Патю и пошла искать себе другую квартиру.

Много горя пришлось ей испытать со своим приемышем. Она обошла почти весь городок, и всюду, где только узнавали про Патю, ей кричали: «Свинья! Грязь!..» И не принимали ее.

Наконец она все-таки устроилась. А знаете как? Она завернула Патю в шаль и сказала про нее:

— Да вот еще... у меня тут котеночек.

И попросила поставить к себе в комнату ящик с песком «для котеночка».

Котенок у нее был очень хитрый. Когда кто-нибудь заходил в комнату, он поспешно юркал под кровать. Никто не мог его рассмотреть, как следует. Говорили только, что он беленький, очень хорошенький, вроде ангорского, и шерстка у него препушистая.

А Катя на все такие замечания неясно отвечала:

— Мм-га...

Это было ни да, ни нет. Она, видите ли, Усиленно готовилась к занятиям, и разговаривать про котят у нее совершенно не было времени.

Один раз Катя была на занятиях. Хозяйка зашла в ее комнату и завалилась спать на печку-лежанку.

Было тихо.

Когда же хозяйка выспалась и протерла глаза, в комнате слышался какой-то шорох, возня. Хозяйка глянула на пол и обомлела.

На полу весело прыгала, подбрасывала пятачком клубок ниток и вертелась вьюном маленькая свинка.

Она была чистенькая розовая, как пастилка, а копытца у нее напоминали перламутровые пуговицы.

Хозяйка затаила дыхание.

Свинка поиграла, попрыгала, потом побежала в угол, где был ящик с песком, разрыла пятачком песок и присела над ящиком с важным видом.

Тут хозяйка не выдержала и воскликнула:

— Ах ты, обезьяна!

Патя метнулась через всю комнату под кровать и затихла.

В это время вернулась Катя.

Хозяйка слезла с печки:

— Ну, матушка, видела я твоего котенка, — сказала она.

Катя перепугалась:

— Что же, прогоните нас теперь?

Но хозяйке очень понравилась умная свинка. Она так чистенько убирала за собой и копалась пятачком в песке.

Хозяйка засмеялась и попросила:

— А ну, вызови ее из-под кровати. Я хочу на нее еще посмотреть.

Патя вышла и еще больше понравилась хозяйке.

Катя с Патей остались на прежней квартире. Они прожили там целых три года. За это время Патя стала огромной свиньей. А Катя окончила ученье и сделалась свиноводкой.

Она переехала за город, в совхоз. С ней вместе переехала и Патя.

В совхозе было много свиней. Но самой умной и послушной была Патя. Поросята у Пати были всегда здоровые и веселые. И росли они, прямо как надувные.

Утром, пососав молока, они поднимали мордочками откидные дверки и выходили к детской кормушке. В кормушке была приготовлена каша. Поросята закусывали еще. Потом заходили в уборную и аккуратно заметали за собой песок.

Они отлично знали, что пачкать можно только здесь, в этом отдаленном углу помещения, и нигде никогда больше не пачкали.

Напротив низеньких поросячьих дверей была устроена такая же, только большая, откидная дверь для их мамаши.

После еды Патя растягивалась на соломе, а маленькие начинали прыгать возле нее, играли ее большими ушами, визжали, шалили.

Это продолжалось до тех пор, пока Патя не поднимала головы и не говорила своим сытым, низким и добрым голосом: «Хрю, хрю». Это означало: «Довольно».

Тогда все поросята сбегали с ее спины и послушно смотрели ей в рот.

Так было, пока поросята сосали. Когда же °ни подросли, их стали выпускать пастись. Целые дни они гуляли на солнышке, загорали, становились красными, и кожа у них по всему телу начинала лупиться, как ребячьи носы.

Три раза в день раздавался в свинарне колокол. Поросята, где бы они ни находились, стремглав неслись домой, потому что колокол звал их к еде.

Один раз свиноводка Катя долго любовалась на Патино семейство. Видно было, что она упорно думала какую-то думу. Вдруг она сказала.

— Приведу-ка я его к тебе, Патя. Может, ты и моего научишь порядку.

И ушла.

Через несколько часов она вернулась. С ней пришел, надув губы, растрепанный мальчуган. Это был ее сын Юра.

Мальчик дома вел себя нехорошо. Он ни в чем не знал меры. Он слишком любил бегать, играть. К обеду он всегда так ужасно прокладывался, что не мог задержаться ни на одну минутку, чтобы помыть перед едой руки. Прямо со двора он мчался к столу и хватал еду немытыми, грязными руками.

Каждый день со скандалом отбирали у него хлеб и тарелку с едой и тянули к умывальнику. Глупый мальчишка упрямился и визжал, как поросенок:

— Пусти-и-и!..

Только Юра успел войти с мамой в свинарню, как над его головой раздалось: бом... бом...

«И-и-и-и...» послышалось на лугу, возле свинарни, и десятки проворных ножек вбежали на деревянный пол.

У входа в свинарню были две комнаты. Одна — круглая, с цементным полом. Пол был покатый и в центре дырчатый, как решето. На потолке в этой комнате был устроен душ. Другая комната была столовая. В ней стояли полные кормушки.

— Вот гляди, — сказала мальчику мама.

Все поросята столпились у входа в душевую комнату. Каждому хотелось попасть в нее поскорей. Там с потолка шел сильный прохладный дождь. Поросята с наслаждением прыгали и вертелись под струйками.

Все они, как один, старались подольше и получше выкупаться под душем.

— Будет, будет вам! — кричали им работницы. А самых усердных чистюль они вытаскивали из-под душа крюками.

Ни один поросенок не побежал к еде, не умывшись.

Юра с мамой обошли всю свинарню. Юре все очень понравилось. Пришло время и ему идти обедать, а он все никак не мог расстаться с Патиным семейством.

На следующее утро он сам, один, прибежал в свинарню и вызвался помогать работницам кормить и пасти поросят.

В свинарне все делалось по порядку. Никто не суетился. Для каждого дела был свой час.

Никогда еще Юра не проводил такого интересного дня.

После первой кормежки вышел из стойла на прогулку громадина-хряк. У него был даже свой отдельный пастух. В этот день пастух был нездоров. Свинарка подумала и сказала Юре:

— А ну, Юрко, прогуляй хряка вместо Матвейки.

— А как?

— Да вот садись на него верхом, а там уж он сам знает.

Хряк подошел к Юре и ждал. Юра храбро вскочил к нему на спину, и хряк весело побежал вдоль клеверного поля.

С той поры Юра стал каждый день ходить в свинарню.

И вот, удивительное дело: руки у него теперь перед едой всегда чистые-пречистые.

Как-то раз при нем сказали про одного замазуру:

— Грязный, как поросенок.

Юра сразу вскипел:

— Это неверно. Никогда так не говорите. Поросята не грязные. Они очень любят чистоту.

А когда с ним начали спорить, он не стал тратить лишних слов, а просто рассказал один случай.

В свинарне лопнул однажды душевой бак. Всех поросят с большим трудом удалось прогнать в столовую без купанья. А Патины дети так и не пожелали идти обедать. Они стучали пятачками в дверь душевой и громко визжали: «Пусти-и-и...»

— Почему же они не захотели обедать? — спросили у Юры.

Он посмотрел с удивлением: неужели и так не понятно? Потом вытянул руки, перевернул их ладонями кверху и сказал:

— Ясно почему, — руки грязные.

Похожие статьи:

Осеева «Волшебное слово»

Толстой «Косточка»

Куприн «Слон»

Житков «Как я ловил человечков»

Вересаев «Братишка»

Нет комментариев. Ваш будет первым!